Назад к списку Профессия и карьера

Алексей Венедиктов, Эхо Москвы: «Внутри журналистики существует масса профессий, которые прямо противоположны друг другу»

Алексей Венедиктов – главный редактор, совладелец и ведущий радиостанции «Эхо Москвы». Окончил вечернее отделение исторического факультета Московского педагогического института. 20 лет работал учителем истории в школе. На радиостанции «Эхо Москвы» – с августа 1990 года. Начинал с должности газетного обозревателя и корреспондента, затем стал политическим обозревателем, возглавил информационную службу, в феврале 1998 года был избран на пост главного редактора.

Какова роль социальных сетей в работе журналиста?  

Профессия журналиста года два тому назад получила смертельный удар, от которого мы с вами не отправимся. Это социальные сети. Бороться с ними невозможно, противоядия против этого нет. Когда я езжу по городам России, то обязательно иду в университеты, на журфаки, разговариваю со студентами. Еще 2-3 года тому назад, когда я спрашивал в аудитории, у кого есть аккаунт в соцсетях, на меня смотрели, как на «московскую штучку»: «Что он сказал? Аккаунт?» Это мог быть Благовещенск, Калининград – одинаково. Прошел год, полтора, может быть, два. Сегодня у 90% людей он есть. Так что же случилось? Что за революцию мы проспали?

Любой человек, который имеет какой-то аккаунт в соцсетях, – это, с точки зрения наблюдателя, протожурналист, недожурналист, журналист на первобытной стадии. Что, собственно, он делает в соцсетях? Он либо информирует, либо развлекает, либо просвещает. Что называется, найдите три отличия от работы профессионального журналиста.

Самое главное различие – это верификация и уровень доверия. Приведу совершенно фантастический пример. Два года тому назад сижу в своем кабинете, вдруг слышу – по коридору бежит новостник (тот, кто читает новости в эфире). У нас на станции моим приказом новостникам бегать запрещено, потому что дыхание сбивается. Но он бежит, и я понимаю, что что-то случилось. Делаю радио громче, а там срочное сообщение: агентство ТАСС с ссылкой на Ассошиэйтед Пресс сообщает, что произошел взрыв в Белом доме, Барак Обама ранен. Я тянусь к своей «красной кнопке» – вызов всех сотрудников – и одновременно смотрю на экран, нахожу это сообщение и… больше ничего. В Белом доме 12 часов дня, там полно журналистов. Но ссылки идут на одно-единственное сообщение. Захожу на сайт Ассошиэйтед Пресс – ничего нет, на сайте ТАСС – тоже. Беру тайм-аут, звоню в ТАСС. Через 12 минут выхожу в студию и извиняюсь перед слушателями. Оказалось, что хакеры взломали твит-ленту Ассошиэйтед Пресс и вставили это сообщение, играя на рынке. Информацию увидели в ТАСС, выдали, не проверив. И всё – весь мир на ушах.

Мы все подчас совершаем очень серьезные оговорки, ошибки в эфире, путаемся. Самое главное – потом выйти, извиниться и поправиться. Это вопрос доверия к вам. У нас на «Эхе Москвы» журналистам запрещено извиняться. Извиняется главный редактор. Потому что в заблуждение ввело «Эхо Москвы».

Но есть и другая сторона: во время сирийской войны, продолжающейся войны на юго-востоке Украины основная информация идет именно через соцсети. Там, где власти блокируют работу профессиональных журналистов, местные жители постят фотографии и новости, правда, часто непроверенные. Но медиа их подхватывают, потому что невозможно держать корреспондента в каждом сирийском городе, где идут бои.

Мы понимаем, что там сидит человек, мы переводим его пост, даем со ссылкой на соцсети сирийской освободительной армии или армии Асада и так далее. Мы не можем не дать, но главная опасность заключается в том, что в соцсетях присутствует огромная доля манипуляции и дезинформации. Это вызов, с которым мы справиться не можем. Но мы можем осознавать эту угрозу. Что же делать? Выясняем, что информация, которую мы увидели в твиттере какого-то местного, подтверждается из других источников. Тогда на планерке постановляем – держать этого человека, как источник информации, вносим его в свой список.

Как «Эхо Москвы» справляется с нашествием соцсетей, как вы с ними работаете?

Могу вам сказать, этому меня научил Борис Немцов. Он был хорошим серфингистом и как-то сказал мне: «Главное – оседлать волну. Поймать и подчинить себе ее силу». Вот так мы и работаем. Мы создали свои соцсети. Сейчас я создаю отдельную редакцию соцсетей. У меня уже есть редакции радио, сайта, теперь будет редакция соцсетей. Все движутся к этому. Те, кто борются – те проиграли. Приходится вкладываться, нанимать людей с совершенно другими мозгами, с моей точки зрения, абсолютно непрофессиональных, а я, с их точки зрения, дремучий, естественно. Создавать свою волну внутри соцсетей.

Нужно приковывать наших слушателей. Радио не хотите? Вот вам сайт. Не хотите? Вот вам Твиттер, Инстаграмм, Фейсбук, ВКонтакте. Мы всюду. Мы начали империалистическую атаку. К сожалению, кризис сильно ударил по нашим возможностям, но другого способа я не вижу.

Лично я начинаю утро с того, что открываю твиттер. Не радио, не ТВ, не газету. Я как профессиональный организатор производства предпочитаю твит-ленту, из нее я быстрее получаю новости.

Но в соцсетях это все равно превращается в поток информационных сообщений. Как вы продвигаете именно радиоконтент?

Мы должны понимать, что у каждого продукта своя аудитория. Мы не оттягиваем аудиторию соцсетей на радио и наоборот. Мы делаем «перекрестное опыление». Если у нас в твиттере идет анонс интервью с Эллой Панфиловой после скандала – оно расходится по всем соцсетям. Его можно послушать по радио, прочитать или посмотреть в интернете, можно отдельными новостями растащить на твиты.

Радио уже не первично. Оно равное. В Москве у нас 840 тысяч слушателей в день. Наша твит-лента – 1 100 000. Моя твит-лента – 640 тысяч. Моя задача – донести позицию позавчера Панфиловой, а сегодня Навального. Какая разница, через что? Это универсальный магазин.

На самом деле, мне самому было очень трудно понять, что соцсети – это не инструмент перехода на сайт, а самостоятельный новый продукт. Это была тяжелая история, мне долго объясняли, как это. Последние 2 года я жил в обстановке полного дискомфорта. Кто-то из моих друзей попытался мне объяснить: сначала было радио, и вы жили в воде. Потом, как наши далекие предки, из воды выбрались на землю. Это был интернет. Теперь пора подниматься в воздух, отращивай крылья, это третья среда. И я в это поверил. Может быть, я ошибаюсь. Мы в самом начале пути.

Что должен уметь, знать профессиональный журналист?

На самом деле, нет никакой профессии журналиста. Внутри журналистики существует масса профессий, которые прямо противоположны друг другу. Например, если я нанимаю человека читать новости, первое, что я ему говорю: «Ты не имеешь права высказывать свою точку зрения, людям на нее наплевать. Ты отбираешь новости, твоя точка зрения – в отборе новостей». Но если вы нанимаете колумниста, или, как у нас это называется, репликанта – того, кто выдает реплики – ему я плачу деньги за прямо противоположное. Меня интересует его мнение, отношение – мотивированное или немотивированное.

Условно говоря, я – очень хороший интервьюер, приличный модератор и совсем никакой делатель новостей, на «троечку». Однажды я делал выпуск новостей вместо человека, который не вышел на смену. Этот выпуск даже удалили из архива, чтобы не позорить главного редактора. Это было очень плохо. Да, я неплохой репортер. Но интервьюер – это одна профессия, модератор – другая, информационник – третья. Поэтому нужно искать то, что вам ближе, и специализироваться в этом.

 Есть ли какие-то универсальные приемы и вопросы, которые позволят респонденту расслабиться и рассказать то, что никому другому он не рассказывал?

Первое – надо понимать, что человек приходит к вам, чтобы решить не вашу проблему, а свою. Он дает интервью для того, чтобы его болельщики, избиратели, поклонники увидели, какой он пушистый и хороший. Если бы вас не было между ним и микрофоном, он был бы счастлив.

А дальше – выбирать вам. Если вы хотите развлечь аудиторию, вы ведете интервью в развлекательном стиле. Если хотите проинформировать, то задаете вопросы, которые будут цитировать другие медиа, то есть «вынимаете» из него знания. Если вы хотите образовать аудиторию, вынимаете мнение. Причем разные задачи могут быть и с одним и тем же спикером. Когда вы готовитесь, то выбираете стилистику и свою позицию, исходя из своей задачи, понимая, что он-то свою решит.

Это постоянная борьба, у каждого есть свои приемы. У меня есть такой, который раздражает любого, даже дружески настроенного «клиента», а уж враждебно настроенного тем более. Это набор реплик, который заставляет его объясняться – человек что-то говорит, а я: «Да ладно!» или «Не может быть!». Особенно их бьет туповатый вопрос «Как это?». Человек говорит: «Я решил лететь на Марс» – «Как это?» «Мы приняли решение отменить выборы в Барвихе» – «Как это? Да ладно! А почему?» Моя задача в данном случае – мотивировать человека.

А если вы подозреваете, что собеседник врет – будете его ловить или нет?

Он врет всегда. Смотри пункт первый: он приходит для того, чтобы показать себя более белым и пушистым. В ходе прямого эфира проверить его утверждения невозможно. Если у вас министр энергетики говорит о том, что «мы провели переговоры с Саудовской Аравией, и мы договорились…», как вы это проверите? Никак. Но вы знаете, что он пришел, чтобы соврать.

Поэтому как раз и надо выражать свое недоверие, все время переспрашивать. Вы показываете аудитории, что не несете ответственности за то, что он тут наговорил, и это правда.

Главное – никак не «приклеиваться» к собеседнику, не разделять его точку зрения. Они часто говорят: «Ну, мы же с вами…» Нет, мы не с вами, это ваши оценки. Они так иногда делают, это тоже их прием.

Если вы не поймали на вранье вице-премьера в прямом эфире, потом можно выйти и сказать: «Вы знаете, я посмотрел – это не соответствует действительности. Я виноват, что не переспросил». Я виноват, не он.

Как вы подбираете ведущих? Говорят, что прежде чем поставить пару в разворот, вы их сдруживаете, у них должно быть много общего…

Я к этому отношусь очень утилитарно. Должно быть очень много совпадений – по тембру голоса, по эмоциям. У меня было очень много ошибок, я периодически меняю и подбираю новые пары ведущих. История в том, что я всегда на стороне слушателя. Стараюсь быть, что называется, по ту сторону экрана. В этом нет математики, просто личное ощущение. Хотя, конечно, на рейтинги я обязательно смотрю.

По вашему мнению, почему разговорный формат в регионах менее востребован, чем в Москве?

В Москве 55 станций. Из них 17 – это то, что вы называете разговорными. Не считая «Серебряного дождя», где утром только разговоры, а потом музыка. Из них среди разговорных мы на первом месте, а всего – на пятом. Впереди четыре музыкальных станции. Это спрос. Ни в одной стране или крупном индустриальном городе не будет так, чтобы целиком разговорная станция стояла на первой позиции. Я изучал этот вопрос в Штатах, во Франции, в Брюсселе, в Будапеште… Вообще, пятое место – это золотая медаль.

Кроме того, надо мерить не целиком, а слотами. Скажем, утренний слот, 8-10 утра, на первом месте в Москве то «Вести», то мы, а музыкальные ниже. И вечером с 17.00. А вот днем выше музыкальные.

Мы понимаем, что есть ограничения по потреблению аудиторией. Я этим внимательно занимаюсь. В этом году мой самый большой успех – запуск ночных эфиров. С долей 17 – это очень много. Я три года не мог открыть ночной эфир, потому что понимал, что люди будут звонить и говорить о совсем личном. Должен сидеть человек, которому доверяют и который знает, что ответить. Таких людей я долго искал. Мы не умеем, в отличие от, скажем, нью-йоркской ночной радиостанции, разговаривать с аудиторией, мы ее не изучаем, нет такой социологической службы, чтобы изучить слоты конкретной аудитории конкретного радио.

Да, разговоры пока в России востребованы не так, как музыка. Но музыку скоро «сожрут», потому что ее можно загнать себе в плеер. И нам предстоит этот рынок пересмотреть, мы к этому готовимся. Поэтому, мне кажется, что именно у разговорного интерактивного радио есть будущее. А вот у радио, где разговоры идут между собой, будущего нет.

Можете ли вы сделать замечание ведущему, если он на эфире слишком «громко думал», выражал свое мнение?

Я не сказал бы, что это замечание. Если меня что-то «дернуло», я разбираю весь эфир и во время разбора показываю, где, на мой взгляд, был перегиб или нарушение редакционного правила. Но наказывать за это невозможно, потому что прямой эфир – штука очень эмоциональная. За всю историю моего главного редакторства, за 18 лет, наказания были трижды, когда ведущий во время эфира вставал и уходил, оставляя гостя, в бешенстве. Человек лишался эфира на месяц. Это были три разных человека.

Ты – профессионал, даже если тебя обливают жидким дерьмом, изволь довести программу профессионально. Я понимаю, что все мы люди, накладывается эмоциональное состояние – дома ребенок болеет, например.

Я это не пропускаю, но не наказываю за это. Если человек провел 120 эфиров правильно, а один неправильно, за что тут наказывать? Моя реакция – это исправление ошибки, а не наказание за нее.

 Как вам кажется, каким будет российское радио лет через 10? Какие жанры уйдут, какие придут?

Думаю, что радио будет точно таким же. Радио – это самый доступный, самый близкий из традиционных медиа.

Что касается жанров, то мне кажется, что, с огромной долей вероятности, в разговорном сегменте людей будет занимать возможность высказаться каким-то способом, а не только получить рецепт. Интерактивность будет нарастать. Мне кажется, что мы движемся в эту сторону.

Как вы мониторите свой эфир?

Во-первых, когда я сижу у себя в кабинете, у меня всегда фоном идет «Эхо Москвы». Во-вторых, я знаю слабые места – рисковые темы, рисковых гостей и журналистов. Если не могу послушать в эфире, то обязательно зайду на сайт, почитаю или послушаю потом. Мониторинг бывает и через реакцию отдельных товарищей в твиттере, как я бы их назвал, пристрастных слушателей.

Как «Эхо Москвы» работает с пресс-службами политиков? Чаще всего они заранее просят согласовывать вопросы интервью.

Естественно, у пресс-службы своя работа. Они ее понимают, как охранение своего «сюзерена». Если они его не будут охранять, то лишатся работы. Это нужно понимать.

Но у нас другой посыл – у нас аудитория. Когда приезжают высокопоставленные иностранные товарищи, в контакт тоже, конечно, входит пресс-служба. Они более тренированные, чем наши, но все равно, начинается примерно то же самое – какие вопросы, какие темы?

Я всегда говорю следующее: я вам напишу темы. Но вы должны понимать, что второй вопрос будет вытекать из первого ответа. Я не знаю, как ответит ваш шеф. Но я должен зацепиться за его ответ и пройти дальше. Это разговор, я же могу его обидеть, читая вопросы по бумажке. Получится, что я его как бы не слушаю, мне все равно, что он ответит? Поэтому темы я вам напишу, пожалуйста. А дальше – как пойдет.

Можете рассказать о своем расписании на день?

Неделя начинается, как это ни странно, в понедельник. Как правило, если нет никаких встреч, провожу планерку с моими заместителями. Мы подводим итоги предыдущей недели, намечаем основных гостей, основные проблемы. До этого я иду в 12 часов на планерку информационной службы. Туда приходят все: обозреватели прессы, ночные обозреватели, ведущие дневного канала, новостники, продюсеры. Вторая планерка в 14.30, третья в 18.45.

Всегда на неделе бывает несколько встреч с людьми, принимающими решения – со спикерами, месседжмейкерами. Иногда это происходит в компании, иногда я напрашиваюсь один на один. Разбираю большие программы, неудачные интервью. Между делом, по телефону, воспитываю 15-летнего сына.

Какие СМИ читаете?

Никакие. Я смотрю твит-ленту. Смотрю конкретных авторов или конкретную проблематику. Когда готовлюсь к эфиру, то, конечно, делаю это предметно. Подготовка к передачам, в которых я принимаю участие, занимает у меня 1 к 3. Часовое интервью – это три часа неинтенсивной работы. Я много читаю, но чтение у меня начинается после 23 часов. Смотрю пару сериалов. Мне хватает в день где-то 6 часов сна. Вот так.

 

Беседовала Мария Кигель

 

Вакансии  в СМИ: Радио, ТВ,  Пресса, Онлайн СМИ